Перед камерой сидит пленный российский солдат. Голос за кадром спрашивает: «Зачем ты пришёл на нашу землю?». На другом конце интернета сотни тысяч зрителей могут видеть, как понурого вида мужичок бормочет что-то на незамысловатом но бессмысленном языке пропаганды.

Подобные сцены стали регулярными на YouTube. Украинский блогер Владимир Золкин выкладывает часы бесед с захваченными солдатами, порой давая им в эфире позвонить матерям или жёнам. Эти видео набирают миллионы просмотров и вызывают бурю эмоций — от сочувствия к обманутым пропагандой ребятам до злорадной жажды унизить врага.

Но можно ли считать такие ролики журналистикой? Или это новая, морально сомнительная форма пропагандистского шоу — опасный симптом того, как война и жажда публики по «зрелищам» вытесняют гуманность и профессиональную этику?

Это не журналистика. Это допрос с зрителями

Я не верю, что настоящий репортёр может спокойно снимать допрос пленного. Ты стоишь с камерой, а за спиной у этого парня — чужая страна, чужие люди, неизвестное завтра. Какая тут может быть «объективность»?

Нормальные СМИ не показывают лица пленных крупным планом. Не называют их имён без крайней нужды. Не превращают чужой страх в контент. А тут — полный набор: камера в лицо, личная история на стол, публика жадно листает комментарии.

Золкин говорит, что всё это ради благой цели — показать русским правду о войне, помочь матерям узнать о сыновьях. Мол, без камер власти бы «забыли своих». Неплохой аргумент. Но он не отменяет вопрос: а что происходит с человеком, который попал в этот кадр?

На деле всё упрощается до примитивной схемы: пленный должен каяться. Камера ловит момент, когда человек ломается — между страхом и надеждой. Это не интервью, это акт ломки. Зритель получает дозу морального превосходства, а герой ролика получает... что? Шанс попасть в обмен? Или метку предателя на родине?

Вот мой знакомый из Бурятии. Две судимости, колония, контракт ради «чистого листа». В жизни он был обычным парнем — не злодеем, не героем. А в кадре из него лепят «военного преступника», который должен раскаиваться. Его история, его причины, его жизнь до армии — всё это вырезано монтажом. Остался только ярлык.

Согласие, которого нет

Золкин уверяет: всё по добровольному согласию, никто не принуждает. Ссылается на Женевскую конвенцию, на права пленных. Звучит красиво. Только я вспоминаю своего знакомого и думаю: а он мог отказаться?

Представь: ты в чужой стране, в окружении вооружённых людей, твоё будущее — туман. От еды до шанса на обмен всё зависит от тех, кто тебя поймал. И тут приходит журналист с камерой. Ты скажешь «нет»? В первые месяцы некоторые отказывались — запись прекращали. Потом все поняли: лучше согласиться. Иначе о тебе просто забудут.

Даже без явных угроз сама ситуация — уже давление. Ты зависишь от врага. Значит, будешь говорить то, что от тебя ждут. Золкин сам признаёт: многие идут на интервью, чтобы напомнить о себе — иначе их не включат в списки на обмен. Это не согласие. Это расчёт на выживание.

А потом этот человек возвращается домой. И вместо того чтобы его поддержали, его могут посадить за «сотрудничество с врагом». Его семью травят. Его друзей допрашивают. Всё потому, что кто-то решил, что «добровольное» интервью перед камерой врага — это нормально. Это не нормально.

Закон знает, что такое толпа

Женевская конвенция прямо запрещает превращать пленных в объект «любопытства публики». Эта формула появилась после Второй мировой, когда нацисты водили пленных по улицам Рима под камнями толпы. Тогда поняли: публика — это оружие. И сегодняшняя цифровая толпа в комментариях не менее опасна, чем физическая на площади.

Human Rights Watch ещё в марте 2022-го призвала прекратить публикацию видео с пленными. Не потому что правду нужно скрывать, а потому что человеческое достоинство не должно становиться валютой для лайков. Соцсети даже обещали удалять такой контент. Но ролики всё равно появляются.

Конвенция защищает пленного не из жалости. Его уже наказали — лишили свободы. Выставлять его на дополнительное поругание — значит выходить за рамки допустимого. Неважно, живая толпа или виртуальная: если люди смотрят чужое унижение как шоу, это именно то «любопытство», от которого пленного должны защищать.

Кто-то скажет: да какая толпа, это же интернет, люди просто смотрят. Но цифровая толпа тоже бросает камни — только в комментариях. И стыд от миллиона глаз не меньше, чем от тысячи на улице. Если мы критикуем врага за то, что он пренебрегает законами, нам самим нельзя опускаться до таких методов. Даже в информационной войне.

Мы это уже проходили

В январе 1944-го нацисты провели британских и американских пленных по Риму. Толпа бросала камни, некоторых избили до смерти. После войны генерал, организовавший этот «парад», сел как военный преступник. В 2014-м пророссийские силы провели украинских пленных по Донецку — гнали по улице под улюлюканье, потом пустили поливальные машины «смывать след врага». Мир был шокирован.

А сейчас мы делаем то же самое — только камера заменила улицу, а миллионы зрителей — толпу. Физического шествия нет, но человека показывают миллионам, и цифровая толпа по ту сторону экрана готова растерзать.

Что это делает с нами

Эти ролики учат нас думать упрощённо: враг — либо жалкий обманутый мальчишка, либо чудовище, которое кается. Реальная война — сложнее. А тут всё сводится к трёхминутной сценке: добрый интервьюер, плохой пленный, слёзы, прощение. Это не правда. Это сценарий.

Когда люди привыкают consume войну как сериал, они теряют способность думать. Ждут новую серию, новое «покаяние», новую дозу эмоций. Вместо того чтобы спрашивать «почему это происходит», мы спрашиваем «когда следующий выпуск».

Если такие «интервью» станут нормой, репортёры окончательно превратятся в дознавателей с микрофоном. А зритель — в толпу, которая хочет зрелища, а не правды.

Мы справедливо критикуем российских «военкоров», которые работают на Минобороны. Но если мы сами превращаем пленных в контент для патриотической повестки — чем мы лучше? Политизация медиа подрывает доверие. И когда зритель поймёт, что интервьюер задаёт только удобные вопросы, ценность таких роликов упадёт до нуля. Пострадает не только враг. Пострадает журналистика.

Война закончится. А мы?

Я понимаю гнев. Понимаю желание показать миру правду. Но когда мы превращаем пленного в контент, мы теряем что-то важное — не враг, а мы сами. Даже обезоруженный противник остаётся человеком. Если мы забываем это ради просмотров, то чем мы лучше тех, кого осуждаем?

Я не призываю жалеть врага. Я призываю не превращать войну в шоу. Потому что шоу не имеет памяти — оно ищет новый эпизод. А люди, попавшие в эти ролики, остаются с последствиями навсегда. И когда пыль уляжется, нам всем придётся жить с тем, что мы смотрели, лайкали, комментировали. Не уверен, что нам понравится этот взгляд в зеркало.